«Смена», 24 июня 1995

Юрий Башмет. О «нерихтеровском» образе жизни.

ЮРИЙ Башмет объявился на фестивале «Звезды белых ночей» всего на один день, дав единственный блестящий концерт в Большом зале Филармонии. Частный дорогостоящий самолет доставил Башмета к границе, дабы он успел в очередной раз доказать питерской публике гениальность своих пальцев и обаяние творческой натуры. Вечером на маленьком фуршете Юрий Башмет произнес тост во славу «непосредственных отношений» и вообще много говорил о «роли личности в истории», подразумевая роль личности Валерия Гергиева в истории международного фестиваля «Звезды белых ночей». Кроме того, он с гордостью продемонстрировал присутствующим конверт с гонораром за вышеупомянутый концерт, назвав его приятной неожиданностью.

– ЮРИЙ Абрамович, вы никогда не интересуетесь содержимым конвертов или только в этом отдельном случае?

– Просто я прекрасно понимаю, что сумма, врученная мне сегодня – чисто символическая. Мне не хватило бы ее даже на день суточных где-нибудь на Западе. Но эта их (имеется в виду оргкомитет фестиваля) потрясающая способность все равно что-нибудь дать...

– А ваша способность взять…

– Да, как будто это что-нибудь серьезное... Чтобы быть здесь сегодня, я действительно прервал турне своего оркестра. И финны, не переспрашивая, дали мне эту возможность. Поняв, как для меня важен приезд в Петербург, они оценили тот факт, что я все-таки оказался у них.

Здесь произошло то же самое. Я люблю приезжать в этот город. И если быть честным, я прорывался сюда не столько ради самого фестиваля, сколько ради Валеры Гергиева. Много лет нас связывает дружба с ним и композитором Сашей Чайковским, новое произведение которого мы исполняли на концерте.

– Вы выступали в темных очках и сейчас тоже в них...

– Публика, наверно, подумала, что я выпендриваюсь. На самом деле всё объясняется просто. У меня проблема с глазами – какой-то вирус на фоне аллергии. Поэтому я вот уже двенадцать дней не снимаю очков, дабы избавить своих собеседников и зрителей от неприятного зрелища. Хуже другое – отсутствие ощущения свободы на сцене. Какая-то неловкость, знаете ли, как будто у тебя ширинка расстегнута.

– Вы – человек очень популярный. И ваши поклонники – это не только публика, приходящая к вам на концерты, но и многомиллионная аудитория телезрителей. Амплуа телевизионного ведущего, участие в кинофестивалях... Не получаете ли вы упреков от ваших собратьев-музыкантов за тусовочный образ жизни?

– Если быть точнее, то меня упрекают за «нерихтеровский» образ жизни. Что это такое, я прекрасно понимаю. Потому что я никого и никогда не уважал и не любил в мире музыки так, как Рихтера. Я с ним много общался и общаюсь. И найдется всего три-четыре человека, которые знают его так же, как я.

Но я никогда не стремился иметь "рихтеровский" облик. И меня задевает, когда я слышу про себя такое мнение, что богом одаренный актер превращается в шоумена. Я в своих передачах не завлекаю публику дешевыми трюками, говорю о самых что ни на есть возвышенных сферах, а не о политике и скандалах. Популярность классического музыканта среди миллионов – пока что для нас непривычный и в чем-то компрометирующий факт.

– Вы говорите, что не обсуждаете в своей передаче политику и скандалы. А мир музыки разве обходится без скандалов? И тоже, наверное, своя политика имеется?

– Быть может, скандалы имеются между отдельными ее представителями. Бывают и скандальные имена. Но музыка – это некий дух, который выше всего после, пожалуй, самой религии.

Тут разговор прервался. В комнатку, где мы беседовали, вошел импозантный Гидон Кремер. Недолгое прощание Кремера и Башмета, брошенное напоследок: "Созвонимся в Париже"... Таким образом был навеян следующий. вопрос:

– А почему вы, Юрий Абрамович, отвергли предложения жить и работать на Западе, которые, а уверен, у вас были? Ведь в нашей стране любые таланты и популярность не могут служить гарантом безопасности и обеспеченности?

– Я сам пока не ответил на этот вопрос... Наверное, я недостаточно смелый человек. Еще в 76-м году меня приглашали концертмейстером в оркестр Караяна, потом я отверг предложение преподавать в двух городах Германии, где музыкант, как никто другой, социально защищен. Это страна, в которой каждый таксист знает, сколько симфоний у Брамса.

– Уж не жалеете ли вы об этом?

– Нет, у меня есть здесь все, что мне нужно.

– А нужно вам много или мало?

– Прежде всего, мне нужна свобода, которая требует определённой суммы денег: чтобы была возможность заниматься ночью (у меня дом в Подмосковье); чтобы не ютиться в маленьких пространствах, чего я очень не люблю, чтобы учить детей так, как я хочу. В этом смысле я не нуждающийся человек… Но шиковать и покупать замки на юге Франции – это мне не под силу. Да и такой потребности не испытываю.

– Откуда взялся в вашей судьбе альт – инструмент достаточно редкий?

– Это смешная неслучайность. Пусть будет вам известно, что уже в 13 лет (я был ребенком очень раннего развития) у меня были большие усы и громкая слава виртуозного гитариста в городе Львове. Это было золотое время "Битлз", и у меня была своя группа (не поп-, поскольку и слова-то такого не было, а бит-группа. Слово «бит» означает «удар»). Я зарабатывал очень много денег, меня любили девушки, и я их любил. Короче, это была вполне свершившаяся жизнь. Гитара была моей душой и смыслом существования. А музыкальная школа со скрипочкой – это для мамы. Один мой приятель как-то сказал, что, если я хочу продолжать играть на скрипке, это потребует от меня много сил и времени, а оно мне нужно было для моей любимой гитары. Вот альт – это совсем другое дело – сказал он, – и репертуар намного проще. А скрипка меня вообще раздражала на самом своем верху. Не мог физически переносить этот ее писк комариный у самого уха.

Так случайный выбор альта оказался стопроцентным попаданием. Я считаю альт более благородным и аристократическим инструментом. Он вообще как человек. Но особенный. Альт, как-бы сказать... гермафродит. И как любой выворот в природе очень объемный и мистический.

У Рафаэля на его заказных портретах знатных людей всегда окружают юноши: кто-то подносит фрукты, кто-то вино. Дальше горы типично итальянские. Все эти юноши настолько красивы и изящны, что напоминают девушек. И красота их необычайна, они красивы вне секса. Вы понимаете меня? Красота, не принадлежащая сексу. Это и есть альт. Мистическое, нечто неопределенное и совершенно всеобъемлющее. С одной стороны, космическая глубина, с другой – лиричность и трагизм, холодный, философский…

Беседовала Елена Достовалова (ИМА-пресс)