«Аргументы и факты», № 40, октябрь 1996

Филармония работает, как доменная печь

Санкт-Петербургская филармония одно из тех мест, которые не может обойти истинный петербуржец. Менялись времена и нравы, но в здании бывшего Дворянского собрания бережно хранились традиции, сложившиеся еще в Филармоническом обществе. Полтора года назад Юрий Темирканов нарушил одну из них, пригласив на должность директора филармонии тридцатилетнего Антона Гетмана, работавшего в Театре на Литейном.

– Антон Александрович, ваше назначение было неожиданностью для многих.

– И для меня в том числе. Когда Темирканов меня пригласил, я в ужасе сказал, что ничего не понимаю в музыке. Он ответил, что и не надо, это даже хорошо. Директору надо понимать в другом. В каждой шутке есть доля шутки, как говорится.

– Но вы же бывали в филармонии. Когда вы впервые оказались здесь в качестве слушателя?

– Лет в 14–15, точно не помню, но помню, что слушали мы сольный концерт Гидона Кремера. Я всецело был поглощен драматическим театром, в котором работал уже тогда и который занимал практически все мое время. Филармонию посещал не часто. Но это было место, куда я всегда ходил в костюме и в галстуке. Здесь иначе нельзя. Придя сюда работать, я купил себе костюмы, белые рубашки и галстуки. Теперь это моя рабочая одежда, я к ней привык и комфортно себя в ней чувствую, во что никто не верит, ведь я всегда обожал джинсы и до сих пор хожу в них дома и вне работы.

– Это единственное изменение в вашей жизни с приходом в филармонию?

– Конечно, не единственное, но для меня чрезвычайно важное. Следующее изменение – это род занятий, если честно. Поэтому, особенно поначалу, свои суждения основывал на суждении людей, которым доверяю, это и Темирканов, и Янсонс, и Дмитриев, и люди, которые ежедневно работают здесь, музыковеды с тридцатилетним стажем. Тем не менее я тоже начал понимать, что такое играют хорошо, что такое – играют плохо.

– А что такое музыка – поняли?

– Этого я еще не понял. Скажу только одно. Я очень боялся, что это будет труд для меня – ходить на концерты, я привык, что мне работа всегда в радость. Но потрясающий эффект – я это делаю без всякого жима, слушаю музыку с удовольствием. Это уже магнит, в этом доме происходят вообще удивительные необъяснимые вещи, которые с космосом связаны. Теперь мне иногда удается бывать в этом зале, когда он пустой, когда только дневной свет пробивается через окна и играет в этих потрясающих люстрах. Я человек очень реальный и к потусторонним вещам отношусь достаточно спокойно, но иногда сидишь и действительно слышишь музыку. Конечно, в этом зале мощная энергетика. Это мир, пронизанный традициями совершенно фантастическими. И наивными, и смешными на взгляд обывателя, которые здесь аккуратнейшим образом сохраняются.

– Может быть, это и мешает филармонии дотянуться до прошлого величия?

– Мне совершенно очевидно, что филармония в том виде, в каком она сейчас существует, долго не протянет. Она должна быть реструктурирована не во имя разрушения, а во имя созидания. Сейчас происходят чудовищные вещи. Оркестр, который по оценкам зарубежных специалистов является четвертым в мире, не может работать семьдесят концертов в сезон на стационаре. Этот зал работает в таком режиме, как не работает даже доменная печь. Здесь порой некогда проветрить, некогда подмести, потому что между репетициями зазор двадцать минут. Но мы вынуждены так работать, чтобы хоть какие-то деньги получить и оплатить свет, тепло. Ведь никто нам никаких скидок не дает, и мы платим так же, как банк по соседству. Это от лукавого, что плохо топят или слабо светят, а творческий процесс идет сам по себе, такого не бывает. По состоянию за восемь месяцев на содержание здания и организацию концертов я получил из сметы, которую само министерство и утвердило, всего восемь процентов денег. А с 1 сентября нам и зарплату срезали на две трети. Сегодня мы в таких условиях, что нам все мешает, все поперек.

– Так что мешает?

– Мешает отсутствие государственной программы развития культуры. Несмотря на наличие в России министерства культуры, у правительства нет определенной позиции по отношению к этой отрасли, как культуру иногда называют. Есть некие случайные культурные события и явления, которые не поддаются систематизации и анализу. Министерство культуры превращено в отдел культуры при Минфине, в свете последних решений которого вообще не очень понятно, нужны ли государству Эрмитаж, Русский музей, Российская национальная библиотека, БДТ, Мариинка, Филармония.

Есть закон о культуре, но, во-первых, это не стратегическая программа развития, а, во-вторых, этот закон не работает уже на уровне высшего законодательного органа страны – Федерального собрания. Именно там принимают бюджет, где доля финансирования культуры во много раз ниже, чем определено Законом о культуре (не менее двух процентов от бюджета).

Результат такого отношения налицо. Посмотрите, сколько отечественных музыкантов, да и не только музыкантов, живут и работают за рубежом, в каком униженном положении существует большинство работников культуры, живущих здесь. Министерство культуры абсолютно бессильно, а правительству страны мы, похоже, интересны только в период предвыборных кампаний.

– У вас есть своя концепция выхода из создавшегося положения?

– Я считаю, что пришло время профессионалов. Из этого надо исходить, особенно в кадровой политике. Что касается филармонии, то оркестры должны получить свободу со всеми вытекающими отсюда последствиями, а сама филармония должна стать мобильным продюсерским агентством по аналогии с западными, с тем только отличием, что у него свои два зала. И мы должны будем вступать с оркестрами и музыкантами в правовые отношения.

– А как же состояние дома, характерное для русского искусства?

– Есть такое понятие, в английском языке оно звучит, как всегда, проще вследствие рациональности построения – home place. Есть Вашингтонский национальный оркестр, которым энное количество лет руководил маэстро Ростропович, домом этого оркестра был Кеннеди-центр. Здесь все от подхода зависит.

– Вы можете себе представить в филармонии ситуацию, подобную происшедшей в Мариинском театре?

– Такая ситуация в принципе возможна везде. Хотя я не знаю, было ли это кем-то срежиссировано или это результат, мягко скажем, экономической неграмотности. Я отношусь к категории тех немногочисленных граждан, которые считают, что законы надо соблюдать, даже если они худые. Процесс создания демократического государства, извините за громкие слова, к сожалению, начинается с гражданина. Пусть нам сначала напишут удобные законы, а уж потом мы будем их соблюдать – это из серии: как у меня есть сотрудники, были, теперь уж нет, которые говорили, вы нам начните платить в два раза больше, а потом мы начнем хорошо работать. Такого не бывает. Законы любые, в том числе и налоговые, надо соблюдать, и в этом доме они соблюдаются, хотя вопросов у меня может быть миллион. Бедность рождает пороки. И филармония грешила случайными концертами, недостойными этих стен.

– Но хватит о грустном. Чем собираетесь радовать в новом сезоне?

– Радовать будем многим. Мы договорились с Темиркановым открывать двери не тому, кто проходит мимо, а биться за тех музыкантов, кого нам хотелось бы пригласить. Хотя это связано с финансовыми обязательствами. Пора заканчивать с худой благотворительностью, сегодня мы уже редко работаем с музыкантами, которые приезжают за свой счет, живут за свой счет и еще доплачивают за завтрак. Благодаря нашим партнерам мы находим возможность оплатить и дорогу, гостиницу, прожить достойно в Петербурге 5–7 дней.

Конечно, многое в этом сезоне связано с именем Шостаковича. В этом доме он провел огромное количество дней, наш оркестр сыграл все премьеры его симфоний, кроме четвертой. И отношение к музыке Шостаковича здесь особое. Хотя есть какая-то странная борьба за то, кто был ближе к нему. Но нам не надо ничего доказывать. Естественно наше сотрудничество с Мстиславом Леопольдовичем по поводу «Леди Макбет Мценского уезда». И фестиваль, посвященный Шостаковичу, – совместная идея Темирканова и Ростроповича, программу которого написал сам Дмитрий Дмитриевич еще в 60-е годы.

Предполагаем показать Лондонский симфонический оркестр и Дрезденский филармонический оркестр. Мы договорились знакомить зрителя с оркестрами, в которых работают наши дирижеры. Хотели бы знакомить публику и с музыкантами, которых она не знает. Например, с Памелой Франк, замечательной скрипачкой. Нам интересно работать с молодежью и 9 октября покажем учеников Дмитрия Башкирова. Есть замечательный скрипач Михаил Белкин, которого тоже мало знают. Он приедет в апреле и будет играть с Темиркановым. Хотим вернуть наши отношения с Прибалтикой.

Сейчас идут переговоры о Военном реквиеме с Ростроповичем. Мы действительно делаем все возможное, чтобы афиша филармонии стала ярче. Превратить Санкт-Петербургскую филармонию в областную в дурном смысле концертную организацию очень не хочется.

– А сегодня о чем у вас болит голова?

– О парковке машин возле филармонии. У нас ведь платная стоянка. Если музыканты приходят на репетицию, а потом остаются на концерт, то должны платить до 70 тысяч в день, а они столько за день не зарабатывают. Я пытаюсь уже второй год это объяснить, но управление городским хозяйством не хочет понимать, что уникальные инструменты по метро не таскают.

– Так кто все-таки в филармонии главный – директор или художественный руководитель?

– Как только начинаешь понимать, ради чего все это существует, сразу все становится на свои места. Главное – что происходит на сцене. Если не будет каждый вечер концерта, нам можно будет уйти. Тут делать больше нечего.

Людмила Иванова