«Вечерний Петербург», 22 сентября 1998

Цунами

Над Петербургом вновь пронесся вихрь, поднятый Мстиславом Ростроповичем. На сей раз волны цунами, как и положено, двигались с Востока. Маэстро Мстислав Ростропович и маэстро Сейджи Озава дали два концерта в Большом зале Филармонии.

Концертам предшествовало исполнение гимнов России и Японии. С первых звуков «Патриотической песни» Глинки стал очевиден дирижерский масштаб Сейджи Озавы. Он интерпретировал эту музыку по-симфонически серьезно, по-русски широко, с благородно–сдержанной страстностью и оживил в памяти воспоминания раннего детства – Четвертую симфонию Чайковского, сыгранную им здесь же, в Большом зале Филармонии, и ставшую для меня первым осознанным представлением о Чайковском. Гимн Японии под управлением Ростроповича выглядел значительно проще и на музыкальное решение не претендовал.

В первый вечер вниманию петербуржцев был предложен Военный реквием Бриттена – произведение, как нельзя лучше подходящее к этому случаю. Большим оркестром и смешанным хором дирижировал Ростропович, камерным оркестром – Озава. Реквием начался с нежных звучностей, словно опровергая ту идею преодоления, которая заложена композитором в первых актах. «Освободившись» от тяжких вздохов, музыка устремилась вперед – темп Requiem аеternam казался слегка завышенным. Однако вскоре неспешность движения и меццо воче завладели пространством Реквиема, обнаружив его тяготение к трагическому. Тихие, безнадежные звучности. Долгие паузы после «роковых» ударных. Приглушенная медь. Холодноватая одухотворенность одинокого женского голоса (сопрано Эйко Морикава). Громкие всплески хоровой фуги воспринимались на этом фоне как последний крик отчаяния.

Камерный оркестр, сопровождавший исповедь–воспоминание двух погибших на войне солдат (Бадри Майсурадзе – тенор, Андрей Славный – баритон), будто обратился во внутренний мир героев, был подвижен и изменчив, как быстро ускользающая мысль. Бадри Майсурадзе провел теноровую партию с редкой для вокала степенью философского отстранения. Андрей Славный сделал акцент не на прозрениях своего героя, а на воспоминании о прошедшей жизни, отчего проиграл в сравнении с Майсурадзе.

Партитура Бриттена звучала качественно и ровно, но ощущения чего–то большего долго не возникало. «Взлететь» Реквиему удалось только ближе к концу – в Libera mе. Бесцельно блуждающие виолончели и понуро бредущий за ними хор, болезненно–обреченные диссонансы и растерянные реплики сопрано стали складываться здесь в масштабный образ смятенного человечества, не способного справиться с собственной историей. Усредненный трагизм первых частей сменился вполне определенной идеей, вокруг которой и выстроился финал.

Второй концерт привлек в зал больше слушателей – возможно, потому что Ростроповичу-виолончелисту петербуржцы по-прежнему оказывают предпочтение перед Ростроповичем-дирижером.

Уже вступление к Концерту для виолончели с оркестром Дворжака показало благородство фразировки и тембровую глубину Нового японского филармонического оркестра в руках Сейджи Озавы. Когда же вступил солирующий инструмент, стало ясно, что для Ростроповича не существует никаких других сложностей, кроме постижения мира и его конфликтов через музыку Дворжака.

В первой части голос виолончели звучал хрипло, с надломом, лишь однажды сбившись на тихую грусть, чтобы потом снова обрести свою беспросветно–мрачную ноту. Во второй части виолончель пыталась успокоиться в крепких объятиях оркестрового хорала, но звуки похоронного марша выбили ее из состояния забытья, заставив произнести скорбный монолог. В третьей части она была настроена воинственно, но путем сложных размышлений пришла к победному, просветленному звучанию – словно к той гармонии, которую так напряженно искала на протяжении всего Концерта.

Дворжак в интерпретации Нового японского филармонического оркестра, Сейджи Озавы и Мстислава Ростроповича – из тех впечатлений, которые, как и Четвертая симфония Чайковского, остаются на всю жизнь.

Обретение гармонии стало главной мыслью всего последнего вечера. В «Дон Кихоте», фантастических вариациях на тему рыцарского характера для большого оркестра Рихарда Штрауса, солирующая виолончель наталкивалась то на хаос человеческих страстей, то на грубую неуклюжесть неотесанных нравов, но вопреки всему даже загнанная в «угол» тишайших, неземных звучностей выстаивала и вновь обнаруживала силы к созиданию.

В этом исполнении удивительны были многочисленные ансамбли внутри оркестрового целого –виолончели со скрипкой, альтом, гобоем, с группой виолончелей, с духовыми. Эти маленькие локальные ансамбли обеспечили живой объем исполнению, в котором сплелись изобразительность, ирония, изыск стилизации и эстетизм современного сознания. Сейджи Озава и выступившие с ним музыканты не играли написанные Штраусом ноты – они предложили слушателям широту взгляда на мир человека ХХ столетия, его отношение и теме донкихотства. Такой, по сути, актуальной сегодня.

Надежда Маркарян