«Коммерсантъ», 24 сентября 1998

Осень аутентизма

Сезон в Филармонии открылся очередным «окном в Нидерланды». Сквозь него в Россию уже третий сезон пролезают ансамбли и исполнители. В том числе весьма известные. На этот раз в Петербург приехал музыкант, носящий эпитет «легендарный», как старый любимый пиджак – не модный, но еще отнюдь не изношенный. Это Франс Брюгген со своим «Оркестром XVIII века».

С фотографий, по которым Франс Брюгген известен здесь, смотрит киногерой–любовник: в 60–е годы, когда он поражал мир своим искусством игры на продольной флейте, голландские девушки вешали его портреты над кроватями. Сейчас Франсу Брюггену шестьдесят четыре, и с 1981 года он руководит созданным им «Оркестром XVIII века».

Семнадцать лет оркестр провел в странствиях. Но музыканты, состав которых почти не изменился, не успели надоесть друг другу, поскольку собираются вместе всего три-четыре раза в год. Вы ошибетесь, назвав их летучими голландцами: в коллективе работают представители около 20 национальностей. «Я хотел получить самых лучших музыкантов, – говорит Франс Брюгген, – в двух-трех странах это невозможно».

Оркестр начал свою исполнительскую карьеру с венских классиков, но не пожелал ими ограничиться. Закономерно включив в репертуар Баха и Рамо и случайно поиграв Перселла («потому что это такая прекрасная музыка»), оркестр изменил своему названию, перебравшись в романтический девятнадцатый век. Один вечер в Петербурге был отдан этому сравнительно новому увлечению – исполнялись «Гебриды», Скрипичный концерт и «Итальянская» симфония Мендельсона. Другой вечер поделили Рамо и «Героическая» Бетховена.

Отлаженный до предела звук был роскошен, баланс необычен, техника виртуозна до безумия. Всем этим можно было наслаждаться, если вас не смущали другие детали исполнения. В частности, то, что «Героическая» была ровна как по метроному, – как запись ее и остальных бетховенских симфоний на СD, выпущенном Philips. Синкопы не нарушали пульс и не вызывали мук утраченного равновесия. Без потрясений, ровно и быстро, с поразительной виртуозностью, прошли вступления тем и смены разделов. Конечно, известный кунштюк оркестра Поля Мориа с нанизанной на один темп и пульс классикой это напоминало только в худших случаях, но тенденция настораживала. И «Итальянская» заставила поскучать: не была ни танца, ни пения, и даже безвибратные скрипки прозвучали не слишком красиво.

«Гебриды» были, пожалуй, самым пластичным номером. Внутренняя жизнь фактуры, свобода дыхания разительно отличались от ровного perpetuum mobile симфоний. Но все равно пришлось вспомнить, что здесь Мендельсон открыл морскую стихию, сделав роскошный подарок романтической звукописи. Что в этой музыке есть удивительные для автора прорывы к неукротимой природе – по выражению композитора, он стремился передать запах нефти, рыбы, соленой воды. Этот эффект слышен в интерпретациях немецких дирижеров старой школы; там есть необходимое самозабвение импровизаторов, устрашающий морской шквал в разработке и морская тишь в побочной теме. У Брюггена же наблюдается живописный ландшафт, образ образа, в котором ничто не шелохнется, не нарушит хрестоматийного представления о «страстном равнодушии» Мендельсона.

В Скрипичном концерте игра оркестра вдруг стала эмоциональной – в том обыденном смысле, в каковом за эмоциональность принимают беспорядочное движение и непредсказуемые эффекты. Возможно, благодаря солисту, Томасу Зеетмайру – рискованно свободному, каприччиозному, настоящему салонному виртуозу. Его агогика была анархична, не рациональна, мелкого дыхания, без дальнего прицела. Правда, это можно было простить ради чуда, случившегося в финале. Эльфообразные пассажи солирующей скрипки не потерялись среди прочих оркестровых «эльфов», а легкость и устремленность полета создали тот образ, к которому устремилась вся форма концерта.

Все это отнюдь не отрицает того факта, что «Оркестр XVIII века» является первоклассным оркестром. Дело совсем в другом. В том, что старинное исполнительство более других подвержено болезни перфекционизма, общей для всего исполнительского искусства ХХ века и стремительно прогрессирующего к его концу. И в том, что ныне оно теряет свою цеховую обособленность, и отшлифованный барочный или всякий другой звук не является самодостаточным. И, наконец, в том, что движение аутентичного исполнительства окончательно перешло в стадию респектабельности. Его пионеры, колумбы, хиппи, исповедовавшие свободную любовь к виолам и блок–флейтам, вошли в солидный возраст и преподают на кафедрах старинной музыки. В нем нет больше риска и романтики. Это осень. Уже начинаются заморозки.

Ольга Манулкина, Михаил Мищенко