«Вечерний Петербург», 3 ноября 1998

«Кризис возвращает нам искусство». Фортепианный вечер Павла Егорова

Поистине, такого яркого события давно уже не случалось в нашей постперестроечной концертной жизни. Во всяком случае, столь явно выраженного желания публики услышать и увидеть «своего» артиста, равно как и ответного стремления со стороны артиста одарить зал всем богатством собственной души, таланта и мастерства, мне за последнее десятилетие доводилось наблюдать нечасто.

Вся атмосфера вечера напомнила те давние, навечно памятные сердцу концерты в этом зале Святослава Рихтера, когда лишь только мысль о возможности попасть на концерт, не говоря уже о полноценном билете, приносила ощущение безмерного счастья.

Как и на тех незабываемых вечерах, на нынешнем абонементном концерте Павла Егорова в Малом зале им. М. И. Глинки свободных мест не было и в помине. Счастливые обладатели входных билетов, в том числе и профессора Консерватории, плотным рядом стояли у стены, не выказывая при этом ни малейшего недовольства.

Нечто подобное и раньше бывало на концертах Егорова, особенно в середине 70-х – начале 80-х годов, когда молодой еще артист, подобно метеору, ворвался на ленинградскую фортепианную афишу. Но то было особое время, вспоминать которое сегодня без щемящей ностальгии невозможно.

Тогда еще советская фортепианная исполнительская школа бесспорно лидировала в мире. Имена К. И. Игумнова, Г. Г. Нейгауза, А. Б. Гольденвейзера, С. Е. Фейнберга и Л. В. Николаева были святы, а фамилии их лучших учеников – Л. Оборина и Г. Гинзбурга, Э. Гилельса и С. Рихтера, М. Юдиной и В. Софроницкого, П. Серебрякова и Н. Перельмана, Я. Флиера, Я. Зака, Э. Вирсаладзе и многих других были у всех на слуху.

На ленинградской фортепианной эстраде, сменяя друг друга, с завидной регулярностью появлялись Г. Соколов и Ю. Колайко, А. Угорский и В. Берзон, С. Иголинский и В. Вишневский, Е. Шишко и Е. Мурина. Именно им и составил конкуренцию Павел Егоров, вернувшийся в родной город из Москвы и быстро завоевавший доверие и горячую любовь публики.

В те годы филармонический концерт для молодых артистов являлся огромным событием. Получить право на сольный вечер было невероятно трудно, ибо лишь звание лауреата престижного конкурса или звание заслуженного артиста давали «вид на жительство» в филармонических залах.

С тех пор все кардинально и во многом не в лучшую сторону изменилось. Петербургская фортепианная школа (как, впрочем, и скрипичная, и виолончельная) практически осиротела. Безвременно ушел из жизни талантливейший Юрий Колайко. Анатолий Угорский и Виталий Берзон уехали работать за рубеж. Преимущественно за границей играет и давний кумир петербуржцев Григорий Соколов. Имена же оставшихся в родном городе пианистов, увы, нечасто появляются на филармонической афише.

Тем больнее было провожать в последний путь совсем недавно ушедшего от нас Владимира Нильсена – одного из последних могикан ленинградской пианистической школы. И поневоле приходила мысль о том, что не столь уж давняя кончина Святослава Рихтера вообще подвела черту под целой эпохой в отечественном музыкальном исполнительстве...

Но жизнь продолжается. И от горьких размышлений пора уже переходить к предмету нынешних заметок.  ...Был вечер понедельника, лицейская годовщина – 19 октября. Угроза наводнения отступила, но шквальный ветер и нудно моросящий дождь отнюдь не способствовали походу в Филармонию. Однако имя артиста и объявленная программа – нечасто исполняемые пьесы Шумана, первой и непреходящей любви П. Егорова, - пересилили возникшее было сомнение: идти или не идти на концерт.

Войдя в фойе Малого зала и опешив от непривычного многолюдия, я подумал, что концерт отменен. Но в следующее мгновение, увидев радостно-взволнованные лица многих друзей и почитателей артиста, понял, что ошибся. Был просто аншлаг.

С трудом отыскав место в зале и оглядевшись, я понял и другое: ряды поклонников Егорова значительно помолодели. Такого количества юных лиц – по-видимому, учащихся музыкальных училищ и студентов Консерватории – давно уже не видели филармонические стены. Что и неудивительно: дороговизна билетов способна отпугнуть от Филармонии даже будущих музыкантов.

Немало подивившись на не прекращающийся приток публики, я понял и третье: Егоров уже стал легендой, а его творчество – тем мифом, без которого повышенный интерес публики никогда и не был возможен.

Но сюрпризы вечера на этом не закончились. Когда ведущая Елена Ефимова, сама уже ставшая легендой Малого зала, объявила об изменениях в программе, я всерьез расстроился: стоило приходить, чтобы вместо «Бабочек», «Интермеццо» и «Ночных пьес» в который уж раз услышать «Крейслериану» и «Юмореску». Но, как спустя полминуты стало ясно, я ошибся еще раз.

Уже после концерта на вопрос о причинах изменения программы Павел Григорьевич ответил с обезоруживающей простотой: «Выглянул в битком набитый зал, увидел оживленные молодые лица и понял: сейчас не место миниатюрам, нужно что-то крупное, предельно виртуозное и очень яркое».

И спонтанный выбор Егорова оказался безошибочным. С первых же звуков «Крейслерианы» стало понятно, что артист «в ударе». Ему удавалось все. Сотни раз игранные шумановские сочинения звучали как только что рожденные. Импровизационное начало, в огромной степени свойственное таланту пианиста, проявлялось буквально во всем: в темпах, тембре, педализации, гибкости фразировки, в тех тончайших нюансах динамики и неожиданных находках в многослойной и изысканной шумановской фактуре, на которые способны только подлинные поэты и мастера фортепиано.

Концерт же шел по нарастающей. Труднейшая в техническом плане «Токката» поразила удивительным сочетанием предельной виртуозности и необыкновенной «веселой» легкости. «Юмореска» – соединением нежной лирики с рафинированным гротеском. И все вместе – упоительным звучанием рояля. Далеко не лучший, к сожалению, «Стейнвей» в тот вечер был неузнаваем – он полностью подчинялся малейшему желанию пианиста и отвечал ему необыкновенной взаимностью. Зал ликовал.

Но Егоров не был бы собой, если бы не приготовил слушателям еще один нежданный подарок: никогда не звучавшие в России, а следовательно, и никому не известные у нас «Вариации» Шумана на тему Шопена – прелестную пьесу, написанную 20-летним композитором и являющую собой лишь только самый зародыш стиля будущего гениального романтика.

А потом последовали дивные «бисы»: нежнейшие «Арабески», сыгранные неожиданно и совершенно по-новому; «Грезы» с невесть откуда взявшимися «продленными» диссонансами и, наконец, второй раз за концерт, – «Токката», исполненная абсолютно иначе, но не менее убедительно с точки зрения виртуозности и смысла.

В целом это была победа, победа над обыденностью, филистерством, в шумановском понимании этого слова, победа романтики над косностью и зашоренностью бытия.

Конечно, и Егоров изменился. Ему уже не З0, не стало и длинных до плеч волос. Но остался юношеский блеск глаз, бестрепетная смелость и импровизационность, опирающаяся сегодня не только на интуицию, но и на огромный артистический и пианистический опыт.

 ...Мы наконец-то возвращаемся к тому, чем истинно богаты, – к духовности, к искусству, которое, в отличие от преходящей жизни, воистину вечно.

И если продолжающийся кризис поможет нам вернуть искусство, то так и быть – пусть будет кризис! Но дай нам бог, чтобы профессор Консерватории Егоров и его коллеги остались с нами. Ведь музыкальному искусству не обучить по книгам. А исполнительское искусство всегда штучный товар, который передается только из рук в руки.

Борис Л. Березовский