«Вечерний Петербург», 23 апреля 1999

Властная воля

В Петербурге прошли выступления маэстро Юрия Симонова

Маэстро Юрий Симонов окончил Ленинградскую консерваторию тридцать с лишним лет назад. Почему-то я не смог присутствовать на его первом выступлении, за что мне влетело от Мравинского: «Как могли вы пропустить этот концерт? Подобного дирижерского дебюта не бывало на моей памяти в Филармонии». Начиная со второго концертов Симонова я уже не пропускал и смог убедиться в том, что пристрастное отношение Евгения Александровича к своему молодому коллеге оправдано несомненным и очень ярким дарованием последнего. Мравинский охотно предоставлял ему свой замечательный оркестр, привлекал к участию в гастролях. Я достаточно часто писал тогда о Симонове, поощряя и критикуя его интерпретации, стремясь таким образом по мере сил содействовать развертыванию его таланта. Блестящая победа в 1968 году на международном конкурсе в Риме упрочила его положение.

А вскоре в его карьере произошел скачок беспрецедентный: ему не было еще и тридцати, когда он был назначен главным дирижером Большого театра, не осуществив там еще ни одной самостоятельной постановки. «Сорвется», – опасались многие. Но Евгений Александрович и теперь был в нем уверен: «Родители Симонова работали в опере, он знает ее досконально, театр для него – дом родной, и он себя еще здесь покажет». Так оно и случилось. Его пребывание на посту музыкального руководителя первого театра страны (1970–1985) было ознаменовано осуществлением многих и очень значительных спектаклей.

Ну а затем, как это произошло и с другими крупными нашими музыкантами, его деятельность оказалась в основном связана с Западом, где он востребован престижнейшими оркестрами и оперными театрами. После гастролей в 1988 году в Питере с московским Малым симфоническим оркестром, который Симонов недолго возглавлял, он у нас не выступал. Недавно, оставив за собой ряд постов за рубежом, Юрий Иванович принял также руководство оркестром Московской филармонии. А нынче приехал на невские берега, чтобы встать за пульт заслуженного коллектива России академического симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии, с которым некогда испытал первые триумфы.

Едва раздались начальные звуки увертюры Бетховена к «Фиделио», вы почувствовали себя в зоне воздействия властной воли. Она направлена прежде всего на музыкантов оркестра. Некоторое время они, как показалось, не подчинялись ей, их игра была недостаточно стройной, но прошло несколько минут, и интонация стала однозначно точной, а ритм для всех одинаково напряженным. И пусть попадались иногда в звучании шероховатости, самая трудная для исполнения, бетховенская музыка, где нет ни одной малозначащей детали, где все сущностно, была интерпретирована в целом со строгой сосредоточенностью, с тем гордым, победительным оптимизмом, которым эта музыка рождена.

Есть дирижеры, которые охотно несут единоличную ответственность за концерт и не желают делить ее с солистом. Так, Мравинский не очень любил аккомпанировать. Симонов же, напротив, делает это с готовностью. Впрочем, аккомпанемент в данном случае – понятие неточное: даже пригашая динамические оттенки, дирижер уверенно задавал направление звучанию целого. Превосходный питерский альтист Андрей Догадин сыграл неизвестную публике пьесу Бриттена «Lacrimae» («Слезы») с чисто камерной проникновенностью и был в этом качестве чутко поддержан оркестром. Затем знаменитый вокальный цикл Малера «Песни об умерших детях» прозвучал в исполнении нового для петербуржцев певца Анатолия Фоканова. Выпускник Новосибирской консерватории, он ныне – солист Будапештского оперного театра, с которым сотрудничает и Симонов (осуществивший тут постановку едва ли не всех опер Вагнера. В свое время дирижером Будапештской оперы был и Малер, и тень его живет в старинном прекрасном здании, вдохновляя нынешних интерпретаторов его музыки). Фоканов пел увлеченно, с самозабвенной страстностью, и вновь ведомый Симоновым оркестр проникся стилем и духом музыки и ее трактовки солистом; отдельные линии-голоса с редкой непринужденностью сплетались в живой, вибрирующий поток.

Программу венчала великолепная интерпретация Фантастической симфонии Берлиоза. Изобразительное и выразительное начала были мудро уравновешены, неистовый порыв, необузданная фантазия были закованы в броню строго организующего звуковую конструкцию расчета. После симфонии дирижеру была устроена овация, какой давно уже не слышали стены Большого зала.

Обычно гастролер торопится вслед за первым концертом дать второй – и отбыть. На этот раз их разделяли пять дней, заполненных репетициями. И когда Симонов поднялся на подиум, чтобы продирижировать в честь грядущего праздника Пасхи увертюрой Римского-Корсакова «Светлый праздник», оркестр с первых же мгновений звучал наполненно, слаженно и выразительно. Солировавший в знаменитом Втором концерте Рахманинова даровитый и высоко котирующийся в мире пианист Михаил Петухов, игравший днем на репетиции с большим эмоциональным подъемом, вечером был несколько заторможен – возможно, его смущал тот акустический дисбаланс, что вызван вполне объективным обстоятельством: Филармонии необходим достойный, мощного звучания концертный рояль.

Вершиной вечера стало исполнение последней из созданных к настоящему времени симфоний Сергея Слонимского – Десятой. Вознамерившись изобличить зло мира, композитор здесь избрал в соавторы Данте, а симфонии дал наименование «Круги ада». Не так давно на страницах «Вечёрки», в рецензии на состоявшуюся в Самаре мировую премьеру оперы Слонимского «Видения Иоанна Грозного», я констатировал, что автор по сравнению со своими предшественниками, и прежде всего Шостаковичем, заметно расширил возможности воплощения в музыке не очень, казалось, свойственных самой ее природе отрицательных образов. Симфония писалась одновременно с оперой, но изображение зла тут не дублирует ее. Переходя вслед за Данте с Вергилием от одного круга ада к другому, композитор с необычайной меткостью, которая поддержана его феноменальной тембровой, ритмической, полифонической изобретательностью, демонстрирует нам лики порока в их нарастающей греховности. И острота звуковых характеристик, и устрашающий драматургический подъем были усилены тщательно подготовленной и воодушевленной интерпретацией. Успех и на этот раз был огромным. Дирижер вознамерился показать, сколь значительны творческие возможности частенько критикуемого (и поделом, и зря) знаменитого оркестра, – и это сполна удалось ему.

Михаил Бялик